|
|
| СЕМЬ Я | |||||
| И дело с отцом... | |||||
| Максим Егоров нашел своих девятерых детей на вокзале | |||||
— Приедет. Он обязательно приедет. Ты гляди, какая сейчас дорога… Максим Егоров привозит сюда горячую еду каждый день, ровно в полдень. Ровно 150 порций, которые обходятся в 1,5 тысячи рублей. Но его подопечные деньги считать не умеют и не хотят. Они просто привыкли к этой манне небесной, которая вот уже несколько лет спасает их от голодной смерти. — Все началось с обыкновенного бутерброда, — рассказывает Максим. — Я каждый день видел, как около моего дома бабушка рылась в помойке, — и стал кормить бездомных бутербродами. А детей я просто очень люблю… Максим Егоров — из породы “странных людей”. В свои 30 лет он заканчивает третий институт, юридический, и запросто мог бы зашибать большие деньги в престижном месте. Но он выбрал для себя совсем другое — пошел в общественную благотворительную организацию со скромным спонсорским вспомоществованием, на которое он кормит бродяг и содержит беспризорных детей.
— Тоже, что ли, покушать пришла? — подозрительно оглядывает меня обмотанная поверх старого ватника ярко-малиновым шарфом пожилая женщина. — Нет? Значит, баптистка... Так и иди отсюда, нечего проповеди свои читать. На прошлой неделе ваши целый час распинались — такой мат-перемат здесь стоял. Люди сбиваются в небольшие кучки, время от времени переходя из одной в другую. Степенно интересуются делами друг друга, сообщают последние новости. — Слыхали, Серегу на семь лет в “Матроске” закрыли? — Знаю. А помнишь, Марсель был, художник? Не знаешь, куда делся? — Да убили его… — Жалко. — А вот был такой темный парнишка — Жора, что ли? Не видать его давно… Здесь у каждого — своя история и своя дорога на дно. Максим для себя разделил бродяг на несколько типов. Кто-то оказался на улице почти случайно и еще пытается бороться изо всех сил. Например, приехал на заработки из бывшей союзной республики и не прошел столичную школу выживания. Таким можно помочь и с работой, и с жильем. Но их меньшинство. Бывшим бомжом Петей Максим гордится особо: тот устроился рабочим на “Мосфильм”, а там его колоритная внешность приглянулась режиссеру, и Петю сняли в рекламном ролике. Так что теперь он даже сам ухитряется иногда помочь своим вчерашним соплеменникам. Многих вокзальная жизнь затягивает похуже болота. Проходит несколько лет — и в домашнее прошлое даже не тянет. Уже нравится болтаться целый день без дела (зато свободен как птица), подворовывать и побираться. Зимой самая большая проблема — ночлег. Но и тут есть выход: прогнали с вокзала — можно поспать, например, в троллейбусе. А то и вовсе кататься туда-сюда на электричке. Правило болота работает безотказно: опустился на дно — уже не всплывешь. — Когда люди опускаются, они тупеют настолько, что думают только о жрачке, — заглядывает мне прямо в глаза Рахмон из Душанбе. Ему хочется поговорить, но подходящего собеседника в бездомной братии не находится. — Вот я мусульманин вроде, а пожил здесь и потянулся к христианству. Потому что здесь люди добрее. А бог, он один, понимаете? Мы в Душанбе однажды три дня вообще ничего не ели. Я посмотрел на своих голодных сына с дочкой и начал молиться: “Господи, ты дал мне этих детей, дай же возможность накормить их!”. И на следующий день приехал ко мне брат, одолжил денег, помог с работой. Многих, кто пришел сегодня на кормление, Рахмон уже не знает. Потому что сам только вчера вернулся из колонии.
При виде тети Вали бомжи превращаются в малых детей. Разбитые лица растягиваются в доверчивых улыбках, бродяги ревниво, точно котята, начинают отталкивать друг друга, чтобы подойти поближе и поздороваться. За те 8 лет, что тетя Валя раскладывает обеды по тарелкам, она стала для всей этой братии почти родной. — Что, Машка, замерзла? Давай в петуха поиграем! — тетя Валя подмигивает женщине без возраста с опухшим лицом и задорно подталкивает ее плечом. Бомжиха смеется счастливо, как ребенок, и увлеченно пихает в ответ тетю Валю. А та уже хлопает по плечу тщедушного старика: — Как здоровье, ничего? И сразу поворачивается к заросшему темной щетиной парню: — Ты только посмотри на себя! Договорились же: не будешь бриться — не приходи обедать. Наконец появляется долгожданная машина с макаронами. — Ну? Кто сегодня дежурный? Тащи еду! — Я! — хилый старичок, только что нудно жаловавшийся на здоровье, тянет руку вверх. И вообще, дисциплина здесь — как на пионерском собрании. Ни потасовок, ни грязных тарелок после еды — все понимают: будет беспорядок, кормушку прикроют. Бомжи чинно выстраиваются в очередь. Тетя Валя плюхает на одноразовые тарелки слипшиеся макароны и приговаривает: “На здоровье!”. Не дожидаясь хлеба и вилок, люди жадно запихивают в рот огромные куски этой массы. Но когда подтягиваются запоздавшие, с ними безропотно делятся хлебом те, у кого он остался. Бродяги — народ не только сплоченный, но и благодарный. Раньше даже пытались делать Максиму подарки: принесли, например, очень неплохую автомагнитолу. Но он им объяснил раз и навсегда: ворованного не возьмет. — Зато я знаю точно, — улыбается Максим, — если мне вдруг случайно придется заночевать на вокзале, я могу спокойно спать, как младенец. Они будут охранять мой сон и никого не подпустят. Знаешь, один наш политик как-то раз очень мудрую мысль высказал: если бы государство сумело объединить всех бездомных, то получило бы самую сильную армию в мире. В этом он прав. А потом мы едем в “детский дом”, где живут бывшие бепризорники.
Я слушаю Максима, и мне начинает казаться, что я уже давно знаю всех “его” девятерых детей. Он так и говорит: “мои”. Знаю, что именинник Федька получил сегодня в подарок настоящие футбольные бутсы, о которых мечтал чуть ли не с рождения. Но он никогда не станет футболистом, потому что с вокзала в дом попал с наследственным параличом. У него долго не работала вся правая часть тела, а из зубов к 11 годам выросли только клыки. Дома его за это ласково называют вампирчиком. Но футбольный тренер, которого Максим уговорил взять пацана в секцию, ставит Федьку всей команде в пример. За старание. Знаю, как волновался Максим, когда вез 13-летнюю Ситору на прием к детскому гинекологу. Потому что ему лучше других известно, во что превращает девочек вокзальная жизнь. Но, слава богу, с Ситоркой обошлось. ...Как только мы появляемся на пороге, в доме раздается радостный вопль: “Макс приехал!”. Дверь открывает самый “новенький” питомец и деловито тянет мне руку: — Я Дима! Проходите, пожалуйста, только тапочки надевайте, а то у нас тут чисто. Дима ласковый и общительный ребенок, но у него проблемы с развитием. В 8 лет он невнятно говорит, не может осилить алфавит и коряво пишет: правая рука плохо слушается. Да еще недавно ему сделали операцию на печени. Под этим предлогом он всячески старается увильнуть от трудов праведных. Но Ольга Михайловна, мама Максима и общая для всех его питомцев бабушка, сурово предупреждает лентяя, что, если он не будет стараться, придется отвести его к маме, на вокзал. Этого Дима боится больше всего. И ночью, когда все спят, он лежит в темноте и вслух разговаривает с мамой: “Ты только не переживай, у меня все хорошо, ты меня особо не жди”. Мамы есть почти у всех. Трое из них живут здесь же, вместе с детьми. Женщины отвечают за хозяйство. Надежда, например, занимается готовкой. Сережу, самого маленького питомца этого дома, она родила прямо на железнодорожной платформе, без всякой медицинской помощи. Мама Федьки смогла выкарабкаться из вокзального болота, но забирать сына не спешит. Да он и сам возвращаться к ней не жаждет. А мама другого мальчишки умерла год назад, так ни разу и не поинтересовавшись, как дела у сына. Хотя прекрасно знала, где он живет. Максим до сих пор не решился сказать ребенку об этом и продолжает регулярно передавать от родительницы “приветы”.
Я удивилась: зачем Максим покупает детям сигареты — ведь это и непедагогично, и лишние траты. Он объяснил: привокзальных нельзя мерить общей воспитательной меркой, сначала нужно решить более важные проблемы. — Лучше я куплю им сигареты сам, чем они будут ходить по всей округе, “обстреливая” прохожих и собирая бычки, — сказал Максим. Его тезка, 12-летний Максим-Филипок, главный футболист в семье, сознательно решил не брать с собой сигарет ни в школу, ни на тренировки. Курит только дома, пока никто не видит. Однажды Филипок нашел на вокзале маленького Андрюшу. Его родители привезли из Молдавии, поставили у касс и велели их ждать. Мальчик ждал трое суток, отказываясь сходить с места. Когда Филипок привел его в дом, у Андрюши была самая настоящая дистрофия — уши светились насквозь. Я спросила Максима, что в его деле самое трудное: перевоспитание пацанов? их обучение? добыча денег? Он вздохнул и сказал: “Борьба с чиновниками”. На восстановление утерянных документов и получение различных справок уходит уйма времени, сил и нервов. Самому старшему из воспитанников, Саше, скоро исполнится 18 лет. Он давным-давно сбежал из наро-фоминского интерната, и никто о нем не вспоминал. Но ближе к его совершеннолетию местные власти засуетились: как же, на парня-то квартира записана. Однажды за ним приехала милиция, Сашку кинули в машину и увезли. Дети плакали навзрыд. Женщины успокаивали их как могли: мол, Максим-то поехал следом, он обязательно что-нибудь придумает. Радостную новость о спасении Саши принес маленький Дима. Он ураганом влетел в комнату и закричал: “Ну вот, мы плакали-плакали, а он тут как тут!”. Вызволил Сашу Максим. Но с тех пор категорически запретил пускать в дом чужих без санкции прокурора. В маленьком доме ужасно тесно. Двухэтажные кровати сдвинуты вплотную. На двери — график мытья посуды. Для Максима главное, чтобы дети научились жить самостоятельно. В прошлом году он отправил всю компанию на Черное море, в Лазаревское. Разговоров и впечатлений было потом на полгода. Там, на рынке, дети присмотрели Максиму в подарок настоящий кинжал и долго умоляли взрослых: “Давайте мы совсем не будем кататься на “банане”, и вообще деньги тратить не будем, а лучше привезем Максу подарок”. Макса по общей договоренности считают старшим братом. Хотя маленьким, конечно, куда больше нравится слово “папа”. В картотеке Максима почти 400 беспризорников. Те 9, что живут у него в доме, уже ревниво зазнаются: “Это мы — твои дети, а те, другие, — вокзальные”. К очередному дню рождения Максима они выжгли на деревянной дощечке огромное сердце со словами: “Мы тебя любим!” — и подписались так: “7 сыночков и лапочки-дочки”. Максим тогда первый раз в жизни заплакал. На ближайшее будущее у него просто наполеоновские планы. Снова отправить семейство на море, а в это время отремонтировать дом. И надстроить второй этаж, чтобы поселить еще детей. Но дело, как всегда, в деньгах. Недавно один бизнесмен пригласил Максима для переговоров в VIP-зал столичного казино. Проиграл за ночь 150 тысяч “зеленых”, а потом усмехнулся: “Подумаешь, проиграл — зато получил удовольствие. Ты вот всего-навсего на свой дом 50 тысяч просишь. Я бы дал, от меня не убудет. Но ведь мне от этого никакой радости…” | |||||
| Московский
Комсомолец от 08.02.2005 |
Ксения МАКСИМОВА. | ||||
|
|
 |
 |